Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Просвет появляется именно в тот момент, когда уже кажется, что все усилия напрасны.
Джеймс Хедли Чейз, английский писатель
Latviannews
English version

Юра Борисов: «Я пытался впустить в себя палача…»

Поделиться:
На кинофестивале в Каннах Юра Борисов представил фильм «Купе номер 6», получивший Гран-при. Фото: Christophe Simon/AFP/Scanpix/LETA
Самый востребованный российский актер сегодня — Юра Борисов. В прошлом году небывалые рекорды: шесть фильмов с его участием на «Кинотавре», два в Венеции, два в Каннах; среди них «Купе номер 6», удостоенное Гран-при и сейчас выходящее на экраны. В чем секрет актера, которому уже приписали народную харизму, как актеру-хамелеону удается остаться самим собой?

«Боялся, что моя работа будет меня тяготить»

Тот самый случай, когда успех не свалился внезапно на голову. Поначалу раздавал фото по агентствам, стучался в двери мосфильмовских групп. Это упорство, упрямство или уверенность в себе? В кого ты такой?
Не знаю, просто какие-то вещи кажутся очевидными, значит, надо их делать. И кстати, вскоре после этих походов на «Мосфильм» меня утвердили на главную роль в сериале «У каждого своя война» и в групповку «Елены» Звягинцева.

В «Сатириконе» совсем недолго пробыл. Не был готов выходить в массовке, занавес закрывать?
Дело не в этом. Я просто идеализировал свое представление о театре, в институте нам говорили, что это место свято. Попав в театр, увидел, что все не так. Юношеский максимализм, наверное.

Ты даже сказал, что тебе не понравилась режиссура Райкина.
Ну и режиссура Райкина мне не понравилась. Выяснилось также, что каждый день нужно приходить в одно место, и чаще всего это не будет сопровождаться полетом. С ранней юности боялся, что моя работа будет меня тяготить. Я понял: если останусь в театре, он станет «тягостным» местом. К тому же не люблю район Марьина Роща, мне небезразлично место обитания.

«Когда я делаю персонажа, ныряю в него полностью»

У тебя к 28 годам гигантская фильмография. И кажется, едва ли не каждая роль, даже не сложившаяся, проходная, — школа. Ты продолжаешь учиться. При этом утверждаешь, что ни одна из твоих ролей тебе не нравится.
Можно на покой, если тебе понравится то, что ты сделал. Это как вообще? То, что мои работы мне не нравятся, дает возможность делать какие-то следующие шаги.

Расстраивают какие-то конкретные вещи? Что, например, не нравится в роли главаря районной банды Антона в «Быке», сделавшей тебя известным?
Сложный вопрос, это внутренняя кухня. В «Быке» вижу какое-то самолюбование, хотелось бы от него избавиться. Впрочем, какие-то вещи вижу только я и моя жена Аня. Мы обсуждаем каждую роль. Вместе больше десяти лет, друг друга знаем, можем разобрать все по косточкам. И до съемок, и в процессе, и результат.

Не комплиментарный взгляд?
Абсолютно, все строго, честно. Мы учились у одних педагогов, заложивших в нас одну основу, говорим на одном языке. Когда внимательно разбираем мои работы — очевидно, что пока ничего даже близко не получилось. Существует гармония, которой никак не достичь. Хочется приблизиться к катарсису, а не выходит: расплескивается, не случается. Что-то от меня зависит, что-то не зависит, но пока не произошло.

Мне многие работы актера Борисова нравятся, например, в зрелищной сказке «Серебряные коньки», вошедшей в топ Netflix. Отличная работа в магическом роуд-муви «Купе номер 6», где ты сыграл работягу и бражника Леху, с которым встретилась в поезде финская искусствоведка, там есть и очевидное развитие характера: в гопнике Лехе просыпается человек, нежность, когда он осторожно вступает в хрупкий мир отношений. Хотя в начале, когда видим его пьяное буйство, мне показалось, ты пережал.
Возможно, не могу со стороны это оценивать. Просто чувствую: тут лучше, тут что-то не так. Но согласен, там не только начало, много чего пережато. Так это и круто: жизнь идет, что-то удается, что-то не получается. И ладно. Раньше переживал на эту тему. Сейчас думаю, надо учесть ошибки и двигаться дальше.

«Не готов разрушать свою семью ради роли, на все остальное готов»

На что готов ради роли? Я почитала про тебя: не исключаешь зуб потерять, зрачки расширить, проколоть ноздрю, попробовать наркотик…
Могу сказать, на что не готов. Не готов разрушать свою семью ради роли, на все остальное готов.

А такой вопрос стоит?
Конечно. Самое сложное и страшное, когда делаешь роль, это то, что с тобой происходит. Это отречение от собственной жизни — вынужденное, временное. Хотя есть шизофреническое непонимание, что есть моя жизнь, моя личность. Все время об этом думаю и не могу найти ответа. Я же постоянно разбираюсь в разных личностях, в которых должен превратиться, что их формирует, чем руководствуются. Мою личность тоже что-то сформировало. А если я могу разобрать на кирпичи, что и как ее сформировало, моя ли это личность? Когда я делаю персонажа, ныряю в него полностью. Отключая часть своей жизни, отключаюсь и от своих близких…

Дома появляется Чужой?
Странно все это. Да. В экспедиции все проще, понятнее. Другое место, как будто бы кусок другой жизни. А то, что этот персонаж приходит к нам домой, вроде это не совсем я. И непонятно, как проводить внутри себя эту границу. С одной стороны, нужно всем жертвовать ради того, чтобы «священнодействовать». С другой стороны, понимаю: священны-то как раз не роли, а они — дети и жена. Они останутся, они — в живом мире. А не тени на экране. Искусство в принципе субъективно, человеческая жизнь уникальна — потерянный день невозможно вернуть.

Есть же такой диагноз — «расстройство множественной личности», в чем-то напоминающий актерство: в одном человеке уживаются разные идентичности, гендер, возраст, интеллект…
Это самая интересная для меня тема: сосуществование разных идентичностей. И бесконечные вопросы. Мы себя как-то идентифицируем, кажется, что это мы, но это лишь набор нейронных связей, отвечающих за самоидентификацию.

Почему актер должен быть разный

Кажется, ты заметно изменился за последние годы насыщенной работы, встреч с режиссерами: со Звягинцевым, Серебренниковым, Бондарчуком, Меркуловой и Чуповым. В такие разные характеры преображался: энкавэдэшник из прошлого («Капитан Волконогов бежал»), бандит из 90-х («Бык»), пришелец то ли с того света, то ли из ЧВК («Мама, я дома»), Алик-афганец («Мир! Дружба! Жвачка!»). Когда заканчивается работа, роли цепляются, оставляют след или ты выбрасываешь их, как однажды выбросил гору ненужных вещей, собрав все памятное в одной коробке?
Сразу выбрасываю, стараюсь освободиться, ничего не забирать себе.

Актеры, случается, говорят репликами своих героев.
Это чаще в театре. Играли мы спектакли в институте, как только произнес фразу десятки раз, она потом из тебя сама выпрыгивает. Мне это не близко, какая-то высокопарность получается.

Ролей много, но «Бык» про молодого лидера преступной группировки в 90-е Антона Быкова действительно стал прорывом. Хотя и до этого были работы, но тут все тебя увидели. Роль яркая, порой кажется, что именно ее шлейф в некоторых работах мелькает. В афганце Алике, в наемнике из ЧВК… Срабатывает коллективное бессознательное: «О, мы же его знаем!»
Наверное, так устроен социум, нам нужны маячки, за которые держимся… Я согласен с тем, что актер играет одну роль всю жизнь. Хороший актер — в первую очередь индивидуальность. В институте нам говорили о значимости системы ценностей. Ты формируешь их: что можешь делать, чего не должен себе позволить. Все это транслируется дальше.

Нередко про актера говорят, что он одинаковый… А почему он должен быть разный? Бодров был везде одинаковый.
Не только Бодров, но и Жан Габен. Но есть и актеры-лицедеи, неузнаваемые…

Здорово порой преобразиться до неузнаваемости, полицедействовать, но и там ядро будет точно таким же.

В «Петровых в гриппе» Серебренникова ты сыграл совершенно другого человека: милого, слабого, раздавленного сильной мамашей сына.
Признаюсь, сам не очень его понимаю. Вроде мы с Кириллом Семеновичем его сделали, — а что с ним происходит? Как я его для себя оправдал? Никак. Не получилось к нему найти ключ. Может, времени не хватило. Вроде бы и не надо всех оправдывать, потому что люди и характеры бывают разные. А не оправдывая, мне самому не очень интересно…

Ты сказал про финского режиссера «Купе номер 6» Юхо Куосманена, что он ловец мира. Что ты под этим подразумевал?
Ловец жизни, я имел в виду. Он смотрит и видит жизнь такой, какая она прямо сейчас перед глазами. Берет и интегрирует это в фильм. Видит рыбаков, снимает их, забирает в кино, никак ими не руководит, словно наблюдает, что будет происходить. И с актерами так же. Не говорит, что делать, а все время спрашивает: «Вот твой герой — это вот что? Ради чего?» И ты ищешь ответ…

Ну, например, твой бритоголовый Леха, случайный попутчик молодой финки из «Купе номер 6», едущей на русский север, чтобы увидеть мурманские петроглифы, он — что?
Мы с Юхо это обсуждали, когда готовились, еще в Финляндии. Он меня спрашивает: «Если он из детского дома, то почему там оказался?» То есть вроде бы и подробно, но все такое… будто все из воздуха брал. Например, точно знает, как хочет сделать эпизод. А мы так не можем, потому что дверь не открывается, камеру здесь нельзя поставить, надо сцену переделать. И он не бесится по этому поводу, напротив…

«Ощущение, будто мы все время готовы к смерти»

Иностранные рецензенты писали о твоем герое: душа нараспашку, воплощение русского человека. Может, имели в виду как раз начало фильма, где Леха-гопник хлещет водку, пинает снежки на платформе? А может, переломные моменты, когда за этой «гармошкой» обнаруживается ранимая, беззащитная душа?
Ну для меня он «гол как сокол», нечто угаданное про русского человека. Я думаю, откуда берется в нас то, что люди в других странах называют духовностью? Ощущение, будто мы все время готовы к смерти. Чем хуже, тем лучше. Халатно относимся к жизни: ну жизнь, ну смерть — и ладно.

Движение по краю, отсутствие страха?
Какой-то антиматериализм, разгильдяйство во всем. Может, из-за постоянной радикальной смены климата? Каждый год наблюдаем, как все умирает наглухо, просто ледяной апокалипсис… Ведь для многих людей с другой части планеты наша зима — реальное светопреставление: все застывает, накрывается снегом и льдом. Потом ба-бах — и заново возрождается. И это происходит регулярно! Будто знаем: ну да, смерть — это нормально, дальше-то опять будет жизнь. То же и в истории страны. Период за периодом у нас все отнимали, и мы привыкали ничего не иметь, потом объявляется ценность частной собственности, потом снова отнимают.

Умирает одна политическая система, начинается другая… Среди многих картин в этом сезоне самая яркая — антиутопия о сталинском СССР «Капитан Волконогов бежал», про сбежавшего от расстрела энкавэдэшника, ищущего покаяние. Ты играл человека того времени или условного сорокинского опричника, комиксовый персонаж?
Была попытка ничего не играть. Стать стертой личностью, умершей в каком-то смысле. Ступив на этот путь, он предал все человеческое, для меня — умер как душа, как сгусток энергии. Жаль, вылетели сцены, объяснявшие, как он тут оказался, где был до этого. А была тяжелейшая жизнь, в результате которой он и попал в структуру, которая ему все дала: комнату, товарищей. Наличие комнаты в то время — это как вилла на Рублевке сейчас.

Помню претензии к фильму: мол, авторы пробуждают в нас эмпатию к опричникам, которые «пытают хуже фашистов». К герою, который постепенно прозревает, движется к покаянию.
Это была лаборатория: можно ли испытать эмпатию к подобному человеку? Ответ на этот вопрос — нет. Я пытался впустить в себя палача, как я его ощущал. Зритель решает, может ли ему сочувствовать. Конечно, можно было бы сделать это более жалостливо, показать, как он мучается, но тогда сразу обнаружим у него душу. Человек мучается, когда понимает степень вины, душа мучается. А он не понимает, не чувствует.

Для тебя происходит его усомнение в собственном зле, его развитие?
Да. Перед финалом он чувствует боль. И возможно, кто-то испытает к нему эмпатию, даже понимая бэкграунд. Это вопрос. А вначале у него лишь корыстная цель, задача: заслужить прощение; он ее выполняет. Только в финале пробуждается что-то живое.

Не раскрывая финала, скажем, что там есть связь со смертью. Я вижу, как скрупулезно разбираешь роль, читаешь не только сценарий, но книги, мемуары, пытаешься сформулировать сверхзадачу. Тебе однажды даже досталось за это от Звягинцева, когда ты приставал к нему с вопросами о твоем работяге из групповки: кто он, откуда?
Ну да, Звягинцев ходил с монитором, у него было дел невпроворот. Он вообще не понимал, кто я, зачем задаю эти вопросы. И подходит человек из массовки или групповки и пытается осознать: «Камо грядеши».

Это словно фрагмент из комедии про кино.
Именно, я говорю: «Андрей, а мы как… вот мы здесь стоим, а как мы относимся к героине? Она проходит. Мы ее знаем? Мы ее осуждаем? Или мы…» Он как бы завис на секунду и говорит: «Никогда не задавайте вопросы режиссеру». Я надолго это запомнил.

Притом что сам он въедливый, докапывается до запятых в сценариях и интервью, до отточий. А какую задачу, к примеру, ставил Кирилл Серебренников? Описывал жизнь Саши, этого маменького сынка, человека-тряпки?
Все-таки там центр мира — мама. Главный, по сути, персонаж, движитель истории. Подавляет мужа и сына. То есть у моего Саши вроде все хорошо, все есть. При этом нет ничего, потому нет своей воли, он такой фрустрированный, самопридуманный. У парня большие проблемы с мужественностью и самоидентификацией. На самом деле, несчастный человек, но всему этому нет места в фильме, чтобы раскрыть.

«Кино снимает режиссер, актер не должен мешать ему»

Сегодня ты серьезно вкапываешься в роль. Раньше ради работы соглашался на проходные роли разнообразных лейтенантов, солдат. Вопрос: сейчас ты был бы готов сыграть яркую, выигрышную роль, но в мутной, идеологически запрограммированной картине? Условно говоря, «Союзе Спасения», наглядном пособии о вреде революций с искаженными образами декабристов.
Я бы, конечно, не хотел участвовать в таких фильмах, в которых не вижу правды: события, характеров. И эту картину не вижу смысла обсуждать, потому что все все понимают. Зачем это делать? Поэтому и отказался сниматься в продолжении.

Существует ли такая забота артиста… Вот идешь в фильм, допустим, в «Калашников». Где большая драматическая роль может получиться: драма изобретателя оружия, внутренний конфликт. И режиссер хороший. Но сценарий изначально слабый. Люди разговаривают, словно они из картона: «Все мы имеем сильное желание помочь тебе, парень, в твоем правильном деле». Много фактической неправды. Так вот, может ли актер в подобной ситуации что-то выровнять, очеловечить, подправить?
Нет, к сожалению, не может. Все это следует делать на этапе принятия решения: участвовать или не участвовать. Урок за уроком получаю: все, что необходимо обсудить, поменять, уточнить, нужно делать до того, как вы ударили по рукам. Кино снимает режиссер, актер не должен мешать ему.

Наверное, это идеализм, но мне кажется, создание кино — работа командная, когда у всех причастных одна цель — хороший фильм.
Не хотел бы, если соберусь снимать кино, чтобы подходили актеры: «Слушай, а давай-ка сделаем вот так». Я бы сказал: «Давай-ка ты помолчишь, я буду снимать свое кино, а ты играть в нем». Придерживаюсь позиции: есть режиссер, каким бы он ни был, я ему помогаю, раз уж согласился сниматься.

Но в «Т-34» ты не только изменил своего героя, но в каком-то смысле его придумал: характерного, с постоянным насморком, завязанным горлом.
Это моя кухня, мои хитрости. Актеры всегда «дописывают» своего героя, полностью управляемые — скучные. Тех, кто делает в кадре что-то новое, режиссеру сложно вставить в конструкцию фильма. Впрочем, все зависит от персонажа. Когда Джим Керри играл в «Вечном сиянии чистого разума», он все время прятался от камеры, отворачивался. Вроде бы с точки зрения профессии — глупость…

Но камера его ловила, возникала документальность.
И с точки зрения энергии — это круто. Интересно что-то менять, но исключительно в своем внутреннем подходе к роли.

«Политика — не про чувства»

Есть распространенная точка зрения: актеры и политика несовместны. В ней изначальная неточность. Политика — это депутаты, политтехнологические шоу. Несносно, когда актеры в этом принимают участие. Но мы все живем в каком-то воздухе или в безвоздушном пространстве. Вы с Аней растите девочек, ты же думаешь о том, в каком мире им жить? В нормальном обществе или фальшивом, где белое называют черным, журналиста — «иноагентом», за пост в Сети могут арестовать любого студента. Как быть? Ты говоришь, что надо принимать мир таким, каков он есть. Но при этом выступил в поддержку осужденных по «Московскому делу», читал речь Егора Жукова, против которого возбудили дело через два года после публикации его видеоблога и осудили на пять лет. Ты же мог опасаться: вдруг тебя в блэк-лист запишут, но вместе с Евгением Цыгановым, Павлом Деревянко, Александром Палем и другими — выступил. Как существовать в этом пространстве, когда каждый день возникает какая-то нехорошая история?
Что касается детей, наверное, надо просто постоянно с ними разговаривать, обсуждать, что есть правда, а что неправда, и почему это происходит, и что со всем этим делать. Просто сейчас такой период, такая политика. Хотя роль личности в истории во все времена определяющая. Глупо думать, что существует мир, в котором все по правде, по-честному. Это утопия, недостижимый рай. Поэтому нужно пытаться понять, как здесь/сейчас жить.

Почему актеры и политика — разные сферы жизни? Потому что актеры должны быть чувственными людьми, а чувственного человека легко возбудить, распалить. Политика — не про чувства, это чистая прагматика.
Чьи-то интересы. Надо как минимум понимать, чьи интересы ты отстаиваешь. Устинова и других арестованных по «Московскому делу» мы защищали от явной несправедливости. То же было с Кириллом Семеновичем Серебренниковым и процессом «Седьмой студии». Сейчас листаю ленту, вижу информацию, которая меня шокирует, возмущает. Потом проходит несколько часов, я понимаю, что получил неточную или неправильную информацию. А я уже выступил, участвую в какой-то волне. Поэтому на данный момент дистанцируюсь от участия в каких-то публичных высказываниях, отдаю себе отчет, что ничего не понимаю в том, что происходит.

Ты правильно сказал однажды, что все перевороты происходят от отсутствия диалога власти с людьми. Что нужно для восстановления такого диалога?
Если бы мы смогли прямо сейчас найти ответ на этот вопрос, что-то поменялось бы и у нас. Мне кажется, прежде всего нужно послушать и услышать своих детей и внуков. Говорю это и себе будущему, если доживу до этого времени. Услышать и понять, что они правы, хотя бы потому, что им еще жить, а тебе умирать. Только тогда возможен диалог. Если ты прожил длинную жизнь, это не повод смотреть свысока на молодых, зеленых. Недавно мы снимали у пруда рядом с Новодевичьим монастырем, там чудесная скульптурная композиция «Дорогу утятам!»: утка ведет за собой утят. Я подумал, что это мой любимый памятник. Он про дорогу юности, эти утята, которых по осени считают, обязательно сделают что-то свое, крутое, но пока не могут. И в силах опыта, зрелости — дать возможность им вырасти, сохранить себя, чтобы потом они дали место новым утятам. В «Строителе Сольнеса» Ибсена сформулированы важные мысли на эту тему. Пьеса о неумолимом движении времени, о том, что юные — это другие, требующие, чтобы старики уступили им место. Без диалога поколений, в том числе в политике, не развивается общество. И начинать лучше всего с себя. В своем доме пытаться услышать тех, кто младше. Все время хочется их задвинуть. У меня дочки пока маленькие, но как же хочется сказать: «Помолчи. Ты ничего не понимаешь! Я понимаю, я, умный, сейчас все объясню». Поэтому пытаюсь дать им возможность что-то решать, не зажимать их.

Синдром популярности — плюсы и минусы? Твой любимый актер Сергей Бодров говорил, что за все надо платить, за успехи — утратой свободы.
Плюс единственный и очевидный: популярность дает возможность зарабатывать больше денег, которыми я могу делиться с близкими людьми, улучшать их жизнь. Минусы в том, что это испытание… Может показаться, что ты чем-то лучше людей вокруг, — это не так. Ты должен постоянно говорить себе об этом. Люди подходят, произносят хорошие слова. В кого-то кино попало, показалось важным, он говорит, как все замечательно, какой ты прекрасный. Все надо фильтровать, откладывать в какой-то условный ящик благодарностей — и возвращаться к себе. Я постоянно слышу какие-то комплименты. Негативные оценки в лицо тебе не бросают, хотя негатив бывает конструктивным. Когда вокруг хором говорят, какой ты крутой, это реально отнимает много энергии и сил, это действительно потеря свободы.

А свобода, она в чем для тебя?
В том, что можешь просто идти себе по улице, быть обычным человеком, не смотря на себя со стороны, не выстраивая себя под взглядами и оценками других. Свобода — когда можешь видеть жизнь так, как ты ее хочешь видеть, а не так, как тебя заставляет кто-то ее видеть.

Лариса Малюкова, обозреватель «Новой газеты»

novayagazeta.ru

Публикуется в сокращении.
 
29-12-2021
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№05(146)Май 2022
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Дайнис Путвикис готов производить в Латвии тесты на COVID-19
  • Ядерное будущее латвийской энергетики
  • "Новая газета. Европа" приземлилась в Риге
  • Виталий Манский - свидетель Путина
  • Русская мода возникла из мундиров