Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Мы лепим своих кумиров из снега и плачем, когда они тают.
Вальтер Скотт, английский писатель, поэт
Latviannews
English version

Евгений Водолазкин: «Исправить политиков могут только коты»

Поделиться:
Евгений Водолазкин. Фото: личный архив.
Автор бестселлеров «Лавр», «Авиатор», «Брисбен» в эксклюзивном интервью «Открытому городу» посоветовал каждому политику завести по коту — тогда мир стал бы намного человечнее и добрее.

В «Редакции Елены Шубиной» выходит сборник рассказов «Птичий рынок», где 37 современных писателей ведут разговор о «братьях наших меньших»: львах, собаках, пауках и даже крокодилах. Ваш рассказ «Далеко-далеко…» посвящен коту Мусину, которого вы называете единомышленником и соавтором. Расскажите о роли Мусина в вашей жизни.
Роль Мусина трудно переоценить — это был настоящий друг, с которым нас связывали 16 лет крепкой дружбы. Его нам порекомендовали взять в детском саду. Ну, как порекомендовали — вы же знаете, что воспитатели в детском саду воспитывают не только детей, но и родителей... А Мусиным мы его назвали потому, что мама его была Муся, а отец, как это часто бывает у котов, неизвестен.

Мусин как-то очень быстро очеловечился. Он, видимо, плохо представлял себе, кто такие коты, потому что в жизни их и не видел, но представление о людях имел очень хорошее. Человек, который живет среди дикой природы, становится ее частью, как Маугли, а представитель природы, если живет среди людей, приобретает человеческие черты. Мусин был преданным другом, умным, знавшим, когда можно подходить к нам, а когда нет — коты ведь разбираются в этом очень хорошо. Он чувствовал настроение безошибочно. И, если кто-то был не в духе, мог прийти, лечь рядом, уткнуться и вытягивать на себя отрицательную энергию, которой нас заряжает повседневная жизнь. Мусин был полноценным членом семьи. Когда его не стало, мы, конечно, очень горевали.

Вы приводите в рассказе любопытную легенду про Ноев ковчег, в которой кот предстает спасителем мира. Считаете, что коты спасают мир?
Да, в той степени, в которой им это доступно. Их недаром называют домашними экстрасенсами — они умеют успокаивать и заряжать позитивом. Я бы предписывал иметь котов руководителям партий, движений, протестных акций. Недавно я был в Париже, наблюдал последствия действий «желтых жилетов» — и думал, что неплохо бы каждому из них дать по коту. Коты бы вправили им мозги.

Автор идеи «Птичьего рынка» Юрий Рост объяснил появление сборника важной миссией: живое воспитывает живых. Вы согласны с тем, что животные делают человека лучше?
Конечно. Животные выявляют суть человека. Скажу такую, может, неочевидную вещь: живодеров, будь то дети или взрослые, за издевательство над животными или за их убийство я бы наказывал так же, как за убийство людей. Ведь это — тот же самый механизм. Преступление совершается, когда человек чувствует свою безнаказанность. Недаром очень много преступлений происходит во время войн, переворотов, когда закон не действует, механизмы защиты общества разваливаются. И вот тогда в некоторых людях пробуждается что-то нечеловеческое — пользуясь тем, что кто-то попадает под их власть, они ведут себя как изверги.

Отношение к животным — это модель, потому что животные всегда в нашей власти. И эти изверги с нечеловеческими качествами, которые боятся по тем или иным причинам трогать людей, упражняются на животных. Грани между котом и человеком для них, я думаю, не существует. Если им представится возможность безнаказанно издеваться над людьми, они спокойно перейдут от кота к человеку.
 
Животные выявляют суть человека, убежден писатель. Фото: личный архив.
Писатели Евгений Водолазкин, Людмила Улицкая и Леонид Юзефович на церемонии вручения национальной литературной премии "Большая книга". Фото: Михаил Джапаридзе/ТАСС/предоставлено Фондом ВАРП
Кота Мусина Водолазкин считал настоящим другом. Фото: личный архив.
Евгений Водолазкин: "Нужна определенная духовная гигиена. Я, например, ушел из соцсетей". Фото: личный архив.

Литература — это взгляд с высоты

Ваш любимец «неплохо оценивал современную литературу» и считал, что «после беспокойных 90-х она начинает выруливать в нужном направлении». Откуда и куда она выруливает?
Из своего переходного периода в период стабильный, потому что культура, как и общество, время от времени перестраивается. И, если говорить о русской литературе, 90-е годы, может, начало нулевых — это время экспериментов. Это тоже важно и нужно, но оно до некоторой степени имеет значение как историко-литературный факт. Такого рода эпохи — это перестройка литературы. Она оставляет меньше значительных памятников, чем эпоха культурной стабильности. Так вот сейчас мы к этой культурной стабильности пришли.
В переходную эпоху литература проигрывает публицистике, потому что публицистика очень оперативна — хочется быстрых ответов на те вопросы, которые ставит стремительно меняющийся мир. Литература не способна давать такие ответы. Да это и не ее задача. Литература, скажу я как автор романа «Авиатор», — это взгляд с высоты птичьего полета, обобщение, а не газетная статья. И вот этот период соперничества, притом не вполне удачного, литературы с публицистикой, по-моему, окончился. Литература вернулась вновь к тем проблемам, которые ей свойственны и всегда отличали русскую литературу, — это вопросы жизни и смерти, а не вопросы политики, движений и тому подобного.

Может Запад понять «загадочную русскую душу» через современную литературу?
Думаю, что может, потому что литература — это, кажется, единственное серьезное средство для понимания любого народа, не только русского. Ведь хорошая литература почти не бывает пропагандистской. Просто она по своему уровню гораздо выше уровня пропаганды и затрагивает более важные вопросы. Это положение литературы и писателя замечательно выражено в стихотворении Пушкина «Из Пиндемонти».

Когда я бываю на Западе, всегда говорю: выключайте телевизор, интернет, отложите газеты. Если вы хотите понять нас, читайте нашу литературу. Потому что литература — это то, что не предназначено для экспорта. Это продукт внутреннего употребления. То, что русские пишут для себя. Как и любой другой народ. Потому что писатель прежде всего видит своего читателя, того, кого он знает.

Ваш кот Мусин считал, что «форма в литературе — это, по сути, содержание». С чего для вас начинается рождение романа — с придумывания его каркаса, конструкции?
Я с Мусиным абсолютно согласен в этой области, как и вообще с большинством его эстетических суждений, потому что установить границу между формой и содержанием в художественном произведении невозможно. Если бы эта граница была четко определима, то не нужно было бы заморачиваться проблемами формы, можно было бы просто изложить тезисно суть своих воззрений и на том закрыть лавочку. Но произведения литературы и искусства вообще что-то сообщают как раз своей формой.

Разумеется, литература включает в себя и чистое философствование. Вспомним Достоевского, Толстого… Но все равно даже у этих гигантов, прекрасных писателей, форма — то, как рассказывается, где и как выставляется свет, что именно освещается — является главной.

Поэтому значение формы чрезвычайно велико. Более того, когда я приступаю к новой вещи, я даже не вижу «содержания» в деталях, скорее, какие-то формальные признаки. Например, я чувствую, что мне хочется написать роман от третьего лица, или наоборот, от первого. А это ведь не просто грамматический вопрос. Повествователь — кто он? Так называемый объективный повествователь или повествователь от первого лица — это объективный или субъективный взгляд на вещи. И это определяет суть романа. Поэтому неразрывную связь между формой и содержанием искусства я бы обозначал одним словом, может быть, даже с соединительной «о» — формосодержание.

Прыжок из истории в современность

Почему ответы на главные вопросы жизни современные российские писатели чаще ищут в других эпохах — большое видится на расстоянье?
Дело в том, что другие эпохи помогают резче обозначить собственную. Когда ты описываешь эпоху, в которой было серьезное отношение к Богу и Бог стоял в центре человеческого сознания, понимаешь, насколько мы далеки от этого положения сейчас. И никакие слова в этом направлении не будут равны простой картинке XV века, которая сразу покажет, насколько люди были глубже и сосредоточеннее на основных проблемах бытия.

Исторические романы — и не об истории, они о современности. Я говорю о хороших романах. Более того, мы с моим редактором Еленой Данииловной Шубиной придумали термин «неисторический роман». Это текст, который формально можно отнести к историческим романам, но на самом деле это роман о современности. Интересно, что сейчас в "Редакции Елены Дубиной" открыта новая серия, которая так и называется — «Неисторический роман».

К этим романам я могу отнести несколько очень значительных вещей, которые прозвучали за последнее время. Назову их в хронологическом порядке. Это потрясающий роман Леонида Юзефовича «Самодержец пустыни» (недавно у него вышел еще один значительный роман — «Зимняя дорога»), выдающийся роман Захара Прилепина «Обитель», замечательный роман Алексея Варламова «Мысленный волк», два романа Гузель Яхиной — «Зулейха открывает глаза» и «Дети мои». И, конечно, надо еще сказать о Владимире Шарове. У него много выдающихся текстов, но мой любимый, без преувеличения великий роман — это «Репетиции».

Ваш последний роман «Брисбен» уже не назовешь историческим — вы осознанно перешли к современности?
Сейчас не только я перехожу непосредственно к современности — есть общие волны, которые подхватывают самых разных авторов. Я думаю, что мы, пишущие люди, не всегда можем сформулировать, почему вдруг, что называется, хором перестаем писать романы на историческом материале и переходим на современный. Но в этом есть, безусловно, какие-то закономерности. Может быть, мы за последние годы исчерпали возможности исторического материала для выявления особенностей современности и подготовились таким образом к тому, чтобы говорить о современности в ее непосредственном выражении.

Герой «Брисбена» вырос в Киеве, где прошли ваши детство и юность. Как вы сегодня переживаете разрыв России с Украиной, чем он, по-вашему, закончится?
Очень тяжело переживаю, потому что такой темы не было в пору моей юности. Я ведь уехал из Киева, когда мне было 22 года, более 30 лет назад, и мне в страшном сне не могло присниться ничего из того, что происходит сейчас. Но история — такая странная штука, что она поворачивается вдруг теми сторонами, которые мы не могли себе даже представить. Причем эти неожиданности бывают как отрицательного, так и положительного свойства.

То, что происходило между Россией и Украиной в последние годы, выглядит очень печально. Но я, как человек, который занимается историей и знает, что она — большой мастер по части неожиданностей, рассчитываю, что в обозримом будущем нас ждет неожиданность приятного свойства.

Просто люди устали от агрессии, которая, кстати, проявляется прежде всего на уровне прессы, а не на уровне человеческом. Я бывал в Киеве в эти тяжелые времена. Бывал по грустному поводу — у меня там умирала мама. И не видел никакой агрессии в отношении русских со стороны украинцев, с которыми мне приходилось общаться, — врачей, таксистов, продавцов.

Бегство в науку от Первомая

Вы — признанный писатель, автор нескольких бестселлеров. В то же время активно работающий ученый, доктор филологии. Какая сфера для вас важнее, где вы более настоящий?
Я, может быть, вам первым скажу, что, сейчас для меня, пожалуй, важнее литература. До этого я как-то пытался в отношении науки и литературы соблюдать такую политкорректную равноудаленность. Но сейчас понимаю все больше, что это было средством убедить самого себя, что они одинаково важны. Если говорить о любви, то я по-прежнему люблю их в равной степени. Наука — моя первая любовь. Я отдал ей более 30 лет жизни и продолжаю по мере сил ею заниматься. Но чем больше я занимаюсь литературой, тем больше понимаю, что сейчас, при моем нынешнем состоянии души и мозгов, литература мне ближе.

Вы с университетской скамьи были погружены в историю и науку. Можно назвать это бегством от реальности?
Наука мне очень многое дала. Да, это было в какой-то степени внутренней эмиграцией, ведь начинал я свою научную деятельность в советское время. Это был уход от советского быта, советской идеологии, который только наука и предлагала. И то не всякая, а только наука о древности, где я легально мог уйти от празднования 7 ноября или 1 мая.
Вот мы сегодня с вами беседуем (интервью состоялось 1 мая. — Прим. ред.), а по телевизору идет бурное отмечание Первомая. Меня, как человека, который достаточно серьезно занимался Соловками, в частности, Соловецким лагерем, передергивает при мысли о том, что на Соловках единственным выходным днем в году было как раз 1 мая. Когда я вспоминаю об этом, мне становится не по себе.

Мир войдет в другое состояние

В каких отношениях вы находитесь с современностью сейчас? Живете ли вы в гармонии с собой?
Я стараюсь жить в гармонии с собой, но у человека это редко получается. Наверное, в такой гармонии находились только святые, да и то потому, что всякий рост осуществляется через дисгармонию. Когда человек вырастает из своей прежней одежды и ему требуются какие-то новые одеяния — это и есть процесс роста. Я по мере сил пытаюсь сохранять гармонию, не влезаю ни в какие политические дискуссии. Я вообще — человек, далекий от политики. Это не значит, что я не представляю, что творится на свете. Я смотрю новости, читаю их в интернете, но стараюсь все-таки сохранять дистанцию.

Более того, я принимаю участие в общественной жизни. Мне кажется, что от писателя этого ждут. И это правильная позиция — отвечать на какие-то общественные вопросы. Но я это делаю не с партийных или политических позиций, а исходя из моих представлений о добре и зле.

По версии газеты Guardian, ваш самый известный роман «Лавр» вошел в топ-10 лучших книг мировой литературы о Боге. Какую роль вера играет в жизни современного человека?
Не очень большую. Это тоже — проявление волнообразного движения истории. Вообще история подобна маятнику, когда эпохи истовой веры сменялись эпохами почти полного безверия. Но я не рассматриваю нашу эпоху как последнее слово в истории. Мне кажется, маятник еще качнется в обратную сторону, и человека будут занимать метафизические проблемы, а не только сиюминутные, политические. Судя по состоянию литературы, это движение уже началось. Мир снова войдет в другое состояние.

Я не говорю, что одни эпохи плохи, а другие хороши, потому что чередование веры и безверия имеет свой смысл. Для того чтобы лучше понять веру, нужно пережить безверие. С этим опытом безверия вера будет более глубокой. Она будет менее интересоваться внешними признаками и атрибутами. Это будет вера более высокого качества.

А что для вас самого означает вера?
Очень многое. У меня в юности был кризис, когда я открыл для себя смерть. Существование смерти для меня обессмысливало жизнь. Меня не очень грела теория круговорота – человек умирает, становится травой, жуками, червями, и так проходит весь биологический цикл. Я не понимал, где в этом круговороте место для души. И на этот вопрос мне ответила вера. До сих пор лучшего ответа я не знаю, поэтому продолжаю верить.

Другое дело, что я не принадлежу к тем, кто эту веру выпячивает. Я начал ходить в церковь еще в советское время и особенно об этом не распространялся. Я не веду никаких благочестивых бесед и сейчас, потому что считаю веру явлением внутренним. Но когда меня спрашивают об этом, я всегда отвечаю со всей возможной искренностью.

Все начинается с души

В своих романах вы ищете путь к свету, к спасению. Вы верите, что пройдя предложенным вами путем, люди станут лучше, мудрее? Другими словами: может ли писатель изменить мир?
Я не знаю, должен ли писатель менять мир, я таких глобальных задач перед собой не ставлю. Мне кажется, надо воздействовать на каждую конкретную душу. Если люди начнут более внимательно к себе относиться, то это в конце концов и улучшит мир. Но я повторяю, что такой глобальной задачи улучшения мира не может быть.

Мир всегда в одном состоянии, и за редкими исключениями этот баланс добра и зла соблюдается. Просто в разные эпохи зло и добро представлено разными силами. Иногда зло представлено разбойниками, иногда — государством, иногда — какими-то захватчиками. Палитра довольно большая. Поэтому начинать надо с души, да, в общем, ею и заканчивать. Потому что душа — это единственное, что является благодарным адресатом для художественного высказывания.

На мой взгляд, художественные тексты (я имею в виду не только литературу) не направлены на массы, они беседуют с каждым конкретным человеком. И если я, как писатель, могу ответить на какие-то вопросы моего читателя, тогда я считаю свою задачу выполненной. Не потому, что писатель умнее или лучше своих читателей, — это абсолютно не так. Просто писатель делится своим опытом с читателем. И тот понимает, что те мысли и чувства, которые его тревожат, посещали и других. А когда человек успокаивается внутренне и остается наедине со своей душой, пытается разобраться в том, что с ним происходит, вот здесь роман ему может помочь. Он увидит, как такую же проблему решал для себя другой человек.

Но почему великая русская литература XIX века не смогла предотвратить ужасных поступков человека в ХХ веке?
Тут не в литературе дело. Даже великая традиция веры, которая формировалась в России начиная с 988 года, не смогла ничего сделать. Ответ, на мой взгляд, лежит не в каких-то внешних причинах, не в том, что немцы платили Ленину, или в чем-то еще, а во внутреннем состоянии общества. Всякая большая вещь портится и гибнет изнутри. Это касается и народов, и отдельных личностей. Нельзя человека каким-то образом сделать злым, если в нем это не заложено. Можно это развивать, можно быть катализатором, но сделать из доброго человека злого на счет «раз» невозможно.

Герои ваших романов живут напряженной внутренней жизнью, примеряя на себя разные времена. Вкладываете ли вы в их уста свои мысли?
Иногда вкладываю, иногда — нет. Причем вкладываю не обязательно в уста хороших персонажей. И плохой человек у меня иногда может сказать толковую мысль, с которой я лично согласен, — просто как прием от противного. И это, кстати, очень сильный прием, когда ты смотришь, что плохой человек говорит дельные вещи. Это вроде того, что Шкловский называл остранением. Поэтому у меня самые разные герои говорят те мысли, которые мне порой близки, а порой нет. Но я стараюсь не стоять с топором над своими героями и не тащить никуда на цепи, а, наоборот, стараюсь за ними следовать, пытаться понять их логику и их описать.

Феномен академика Лихачева

Большую роль в вашей жизни сыграл академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Какие уроки Лихачева помогли вам в жизни?
Уроков было много, но в качестве основного я назвал бы умение быть независимым. Причем эта независимость — свобода, которая обеспечивает движение к той или иной цели. Приведу пример. Легко быть свободным в отношении тех людей, чьи взгляды ты не разделяешь. Они от тебя этого ждут, и ты выражаешь свою позицию вопреки им. Но гораздо сложнее быть свободным в отношении тех людей, которые тебе близки. Которые, с твоей точки зрения, занимают не ту позицию, и очень тяжело расходиться с их мнением. Вот истинная свобода, та, что присутствовала у Лихачева, позволяла не соглашаться с людьми, ему близкими. Это мучительный вид свободы, но он необходим, если хочешь дойти до поставленной цели.

А как вы думаете, почему сейчас нет таких людей?
Такие люди, как Лихачев, появляются крайне редко. Это первое. А второе — нет запроса на таких людей. Это тоже особенность нынешнего момента. И можно найти этому объяснение, но я просто ограничусь констатацией факта. Таких людей, как Дмитрий Сергеевич, формирует запрос. Поэтому этот феномен Лихачева и состоялся.

Вслед за Дмитрием Лихачевым вы не раз повторяли, что Россия — страна изначально европейская, только это византийская Европа. Что вы имеете в виду, и как это понять европейцам?
Европейцы, к сожалению, проявляют порой некоторый провинциализм, потому что берут свою часть Европы — и склонны думать, что это вся Европа. Но это не так. Когда Россия приняла христианство от Византии, из рук Константинополя, а не Рима, Константинополь был в гораздо более привлекательном состоянии. Рим тогда переживал не лучшие времена. Константинополь же был цветущим городом, столицей мощной цивилизации. Это была такая сверхдержава. Потом судьбы Константинополя и Рима складывались по-разному. Затем и византийская цивилизация пришла к упадку. Но факт цивилизационного выбора состоялся тогда, когда состоялся — в Х веке.

А если подходить к делу исторически, то Русь в тот момент совершила, может быть, единственно возможный выбор. Потому что Византия оказала на общеевропейскую цивилизацию очень большое влияние. И когда, например, один австрийский политик говорит: «Европа кончается там, где начинается православие», он демонстрирует полное отсутствие знаний об истории и культуре.

Спираль зла — тупиковый путь

Согласны ли вы с тем, что российское сознание изначально имперское — даже у лучших представителей России?
Смотря что считать имперским. Если мы внимательно вникнем в эту проблему, то увидим, что по имперскому принципу построены почти все государства мира. Нет ни одного государства полностью моноэтнического. Империя для человека, который занимается историей, — это одна из возможностей мирного и относительно благополучного сосуществования народов. Потому что в империях народы примиряются. И, может быть, как раз полиэтнической структуре большинства государств мы обязаны тем, что не идут бесконечные войны всех со всеми. Кроме того, империи чаще имеют идею.

Любому большому государству идея империи не чужда. Другое дело, какую форму эта империя имеет. Допустим, американское стремление объединить весь мир под своим руководством — это тоже проявление имперского начала. И оно вполне понятно, потому что государство такой мощи и силы хочет тем или иным методом реализовать свое влияние.

Что касается России, то имперского акцента в нынешнем состоянии умов я не вижу. Может, слишком свежа еще память о Советском Союзе, на котором Россия в определенном смысле надорвалась. Вообще, Россия была довольно странной империей — метрополия кормила свои колонии. И вот, может быть, память об этом делает отношение русских к империи достаточно сдержанным.

Русские вне России, например, в Латвии, стали заложниками и жертвами острого политического противостояния, которое сейчас возникло между Россией и западным миром. Что, по-вашему, должно произойти, чтобы отношение к русским в мире изменилось? Что могут сделать для этого сами диаспоры?
К сожалению, приходится признать, что русские сейчас находятся не в самом позитивном информационном поле. В системе отношений «мы/они» иначе, пожалуй, не бывает. Это старо, как всемирная история. «Мы» – талантливые и великодушные, «они» – понятно какие. Такая система вынуждена создавать мифологию, потому что столкновения с реальностью она не выдерживает. Производство мифологии кажется делом нелепым, но еще более нелепое занятие — эту мифологию опровергать: и то, и другое — разные формы ее поддержки. Что делать тем, которые «они»? Строить свою жизнь вне этой мифологии, проявляя терпение, доброжелательность и достоинство. Парадоксальным образом, это кратчайший путь к демонтажу системы «мы/они».

Я понимаю, что здесь много «взаимных болей, бед и обид». Скажем, языковая политика, которую проводят в Прибалтике, меня по-настоящему огорчает. Но надо искать общее, а не разделяющее. Мы несколько веков жили вместе и — совсем неплохо. Особенно, если взять время до Октябрьского переворота. Надо помнить о том, что мы христианские народы, у которых примерно одинаковое видение того, что является добром, а что — злом.

Русские должны ценить и уважать самобытную местную культуру. Но, безусловно, власти в Прибалтике не должны делать вид, что порядка 40 процентов русскоязычных жителей в Латвии нет. Мне кажется, это неправильно, потому что эти 40 процентов никуда не исчезнут. С ними надо налаживать отношения, а не запрещать учиться на родном языке.

Там, где общественная и политическая ситуация нормальная, не возникает вопрос о полиэтничности. Посмотрите на такие замечательные страны, как Швейцария или, допустим, Финляндия, где у шведского языка такие же права, как у финского, а шведов там проживает очень мало. Есть хорошие модели, которым нужно следовать.

Можно бесконечно спорить о том, кто прав, приводя историко-культурные примеры. Но в спорах рождается не истина, а агрессия. Нужно пытаться относиться друг к другу по-доброму. И тогда найдутся, это абсолютно точно, пути решения проблем.

Внутренний компас человека

Считается, что современные технологии отдаляют молодежь от чтения, отучают думать, продуцируют клиповое сознание. Вы согласны с этим? Возможно ли это предотвратить — или стоит смириться с неизбежным?
Да, согласен: на нынешнем этапе современные технологии отдаляют от чтения. Но в истории человечества было столько современных технологий, которые отдаляли или приближали к чему-то, что всякий раз высказывались опасения, что что-то от чего-то отдалит. На самом деле культура как целое выравнивает любой процесс.

Допустим, человек перешел от чтения к компьютерным играм, но ведь когда-нибудь он повзрослеет, наестся, ему захочется чего-то другого, чего компьютерная игра дать не в состоянии. И тогда он обязательно вернется, а если нет, значит, у него нет внутреннего запроса на это. И даже если не будет современных технологий, он все равно не будет читать.

Мне кажется, бояться не надо. Внутренняя потребность человека, как компас, выведет на нужный путь. Если ему суждено вообще на этот путь встать. А если компас у него нарушен или находится над магнитом, то стрелка будет скакать как ненормальная, и тут, наверное, ему не суждено выгрести.

Вы часто говорите о важности персонального сознания. Как его сформировать в эпоху соцсетей и тотальной пропаганды? Вообще, как личности сохранить себя в современном мире?
Нужна определенная духовная гигиена. Я, например, не бываю в соцсетях. Хотя я там представлен. Замечательный специалист в компьютерной области, волонтер Рамин Байрамов ведет все это виртуальное хозяйство, Instagram, профиль в Facebook. Я же в лучшем случае иногда заглядываю на сайт, а в сетях не бываю, у меня даже нет пароля.

Еще я избегаю чтения комментариев в сетях. Для этого существует целый ряд причин. Могу назвать одну из них — я убежден в том, что не всякому человеку полезно высказываться в публичном пространстве. Раньше это регулировалось самой жизнью. Для того чтобы получить доступ к трибуне — это касается и России, и заграницы, — человек должен был обладать каким-то образовательным уровнем, предъявить его, должен был продемонстрировать самостоятельность. Сейчас же путь к общественной трибуне прост — это один клик мышки. И когда непреднамеренно попадаешь на какие-то полемики в интернете, ничего кроме недоумения не испытываешь.

В то же время я не считаю, что нужно вообще забыть об интернете, соцсетях. Я думаю, что даже тот, кто утонул в соцсетях, он все-таки вынырнет, когда почувствует нужду в слове более веском, нежели мнение интернет-сообщества. Это вопрос внутренних устремлений человека, и здесь не нужно порицать всех, кто ходит в интернет. Надо спокойно ко всему относиться и понимать, что это внутренняя потребность. Как тот компас, о котором мы говорили, выведет человека на чистую воду, где нет опасности натолкнуться на айсберг. А такой чистой водой является, например, литература. И человек, который читает хорошую литературу, сам постепенно сократит свое пребывание в интернете до минимума.

И вот еще почему я против огульного осуждения интернета: есть ведь люди, у которых кроме него нет никакого общения. Я говорю даже не об инвалидах, а просто о тех, у кого жизнь сложилась так, что нет у них ни компании приличной, ни вообще какой-либо компании. И для этих людей интернет чрезвычайно важен. Даже здесь проблему нужно видеть во всей ее сложности.

Интересно, кто станет героем вашего следующего романа?
Я сам этого еще не знаю. Пока не приступил, обдумываю. Мне почему-то кажется, что это будет что-то историческое. Совсем не в том виде, в каком это было в прежних моих романах на историческом материале. Пока идея слишком расплывчата, я даже для себя не могу ее сформулировать, а тем более — для интервью. Поэтому сохраню интригу. Даже для себя.

Александр Веселов, "Открытый город"
 

11-07-2019
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать