Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Мы лепим своих кумиров из снега и плачем, когда они тают.
Вальтер Скотт, английский писатель, поэт
Latviannews
English version

Роман Виктюк: «У нас сейчас царство «мелких бесов»

Поделиться:
Роман Виктюк. Фото: Зураб Джавахадзе/ТАСС/предоставлено Фондом ВАРП
Роман Григорьевич Виктюк – фантастический человек. Кажется, он не знает неудач, у него все получается, он знаменит и окружен обожанием, ему всегда есть что вспомнить и всегда есть что предложить миру. Свою картину мира, которая никогда не бывает обычной.

В чем ваша тайна, Роман Григорьевич?
В том, что я вслед за Сологубом, философом и главным мистиком Серебряного века, придерживаюсь мысли, что человек должен знать, что он ничего не может, что он должен быть чист перед всевышней структурой и должен только слушать те сигналы, которые будут ему оттуда приходить. Если будут, конечно. Не всем приходят, и не все с­лышат. 

А почему вы говорите именно о Серебряном веке?
Потому что это время вспышки творчества и выход на первый план великих личностей, для которых неоспоримой святостью было (тут Роман Григорьевич держит долгую интригующую паузу) слово «со-весть». Мы сегодня его затерли и забыли, что оно состоит из двух частей: «со» и «весть» – твоя причастность в вести свыше.

Например, Есенин понимал, что быть «поэтом со-вести» – это всегда жертва. Успех, слава, деньги – все это отпадает. Но рядом появилась Айседора, которая считала, что она теперь его душа. И ошиблась. Как только он почувствовал ее притязания – а он был религиозным человеком, – они разошлись. Она уже во Франции объявила, что муж ее сбежал в бандиты. Айседора была счастлива, найдя такое объяснение, потому что не осознавала его полную причастность к той самой со-вести, что выше всего остального. И брак с внучкой Толстого тоже не вписал Есенина в общий строй, он не мог существовать, как все, это был самообман, и кончилось это петлей.

«Мне девятнадцать!»

Ваш недавний спектакль «Сергей и Айседора», я знаю, как раз и построен на этой концепции. А вас никогда не просили делать вот такие маленькие лекции перед спектаклем для зрителей?
Так я это и делаю каждый раз. Только после спектакля.

Но после спектакля вы только на поклоны выходите – всегда в шикарных ваших пиджаках, рубашках и шарфах.
Да нет! После уже, в фойе. Я же не прячусь! Я вот он. И зрители бросаются ко мне со всех сторон. У них есть возможность улыбаться, кричать, плакать и радоваться. Знаешь, они мне говорят: «Такого ощущения в театре и уважения к человеку, как у вас, уже нет».

Роман Григорьевич, вот и сейчас на вас сумасшедший пиджак с желтыми лилиями. Я не знаю никого другого с такой эстетикой. Ну, может, только Александр Васильев?
Ой, конечно! Да я же его маму знал. Она меня очень любила. Она преподавала речь в Школе-студии МХАТ. И мы очень дружили. Само собой, я и в «Модный приговор» к Васильеву ходил много раз. А как же!

Как вы относитесь к вопросам о возрасте?
Да мне девятнадцать лет! Не помнишь разве? Все же это знают, потому что я везде это говорю и на этом настаиваю. Мне девятнадцать лет, и ни годом больше. Когда это прошито в сознании, то даже если где-то в теле могут отказать какие-то детали – руки, ноги и мозг даже где-то, – но человек говорит: «А мне девятнадцать» – и это правильно, потому что хочешь не хочешь, а эта энергия – не твоя, а из космоса, она в тебе живет.

Ваша последняя премьера – «Мелкий бес», по Сологубу. Это о нас сегодняшних?
А как же? Конечно. У нас сейчас царство «мелких бесов» – это все про наше время. Наверное, что-то у нас на земле с со-вестью неблагополучно. Эти буквы слишком замусолены и затемнены.

Не зря Малевич тогда же придумал свой «Черный квадрат», сказав: искусства больше нет, искусство у-мер-ло. Все! Берите краски, ляпайте, что хотите, и считайте себя гениями. Когда людям что-то недоступно в понимании, они делают из этого черное ничто – ляп-ляп-ляп. И после этого вопрос «А что там было-то, под этим черным слоем?» уже не имеет значения. Если не видно, то никому это не нужно. И люди успокаиваются: значит, все в порядке.

А вы сами, приходя или приезжая куда-то, на какое искусство идете смотреть – на старых мастеров или…
На любое! Потому что твой организм в зависимости от наполненности верха ищет подпитку энергией, вложенной художником в картину. А в художника энергию вкладывает кто? Космос.

Стало быть, вы перпетуум-мобиле, 19-летний юноша...
Ну! Мне нравится. Говори, говори еще!

Но ваши актеры-то – нет. Вашим «Служанкам» уже 35 лет. Три или четыре поколения актеров сменилось в составе спектакля. Актеры становятся старше. Как вы им говорите об этом? Все, мол, вы старые уже, я новых нашел?
Ничего не говорю! Они сами понимают. И никакой моей жестокости в этом нет. Я просто назначаю на роль другого актера – и никакой обиды. Мало того, они сами вводят молодежь. Уцелеть в искусстве можно, только восторгаясь другими, идущими тебе вслед. Рассказывать им то, что они запомнили о тех светлых выбросах души. Потому и каждая репетиция «Служанок» – праздник, а не мука. Да, это адский труд, но нет ощущения того, что ты на галере. Ты – там (указывает рукой вверх).

Любить козу

А как вам удается все это время, возглавляя театр, быть в стороне от конъюнктурных дрязг?
Никак. Представь. Просто идет общая парадная колонна. А я на обочине. В стороночке. А зачем мне туда, в колонну? Дорога вроде та же, а путь другой.

Но чиновники наверняка вас пытаются привлечь и встроить? Потому что Виктюк – это имя.
Ай-ай-ай. Да, имя. В стране есть Виктюк. С них и этого хватит. Поверь, это гениальная формула защиты: отсутствующее присутствие.

Но наверняка были же попытки: типа, Роман Григорьевич, надо подписать это письмо или обращение.
Ни-ког-да! Даже попытки такой не было.

Ну хорошо. А как вы цензуру объезжаете? Опыт-то большой, наверное? У вас такие спектакли бывают, на которых цензор должен стреляться.
Сейчас расскажу, каким образом можно было тогда уговорить поставить «Служанок». Папа Кости Райкина как-то был на моем спектакле по Гоголю с Геннадием Хазановым. А Хазанов был самым-самым обожаемым человеком, он всех веселил, и вдруг вместо этого стоит мальчишка со светлыми глазами, пророк. Это потрясло Райкина, и он сказал: «Я строю замечательный театр, и мой сын будет там главным режиссером. Я вас прошу, чтобы вы пришли туда и поставили то, что вы хотите». Я сказал, что я уже знаю, что хочу, это великий француз Жан Жене, «Служанки». «О чем это?» – спросил Райкин. «О том, что в рабстве любить нельзя. В рабстве рождается только ненависть». Все! У меня есть текст, есть перевод, и прошу Райкина написать несколько строчек в ЦК, в отдел, который ведает культурой, о том, что он бы хотел, чтобы эта пьеса была мной поставлена в его театре. Текст Жене там даже никто не читал. Дали добро, и все.

И вот мы репетируем, актеры практически живут в театре. Их жены приходят, передают им корзинки с едой. Это было сумасшествие. А я одновременно репетировал во МХАТе, в Театре Моссовета и только ночью приезжал в «Сатирикон». И вот день показа, театр переполнен. Не представляешь, как ребята были жутко напряжены – не понимали, что будет. И вот финал, «Реквием» Верди. Свет гаснет. Они на сцене, я за кулисами, в зале тишина. И после этой вековой паузы – такой крик! А в зале были все лучшие умы того времени. И эти мальчишки кланяются, смотрят на меня, они изумлены. И Райкин сказал: этот спектакль пробил дорогу моему театру.

Ощущение, что где-то там наверху вам дали зеленый свет на все. Бессрочно. А я помню, как лет десять назад мы пришли на ваш спектакль «Коза, или Кто такая Сильвия», где Ефим Шифрин любил козу. Реально, по-настоящему, любил козу.
Здрасьте. Коза ведь живая была? Я сделал эту пьесу лучше, чем ее давали на Бродвее.

В том-то и дело. Любой человек породы «бюрократ» скажет: это у него зоофилия какая-то. И были такие, кто уходил возмущенно: я это не буду смотреть. Он хочет козу!
Ну? Так что? Да, таких спектаклей нигде никто в мире не ставил.

Но как вы его протащили?
Я ничего не протаскивал! Автор – Эдвард Олби – был замечательный, он меня очень любил… И Фима меня любит. И мы просто играли свет и счастье.

Перед первой репетицией мы выбрали козлят, привезли в театр и пустили к артистам в зал. Та козочка, самая трепетная, самая красивая, подошла к Фиме Шифрину, села рядом, и он взял ее на руки.

Потом, после карьеры в театре, она еще долго жила звездой на своей родной ферме. Это всё – искусство, свет, спектакли – совершается не здесь, не на земле, понимаешь?

«Я не мог сказать Дорониной о крахе»

Интересно, что Шифрин говорит, что российский человек на вопрос «как жизнь?» всегда из суеверия пожалуется на что-то, как бы кормя этим принижением своих бесов, чтобы они отстали и не портили ему жизнь. Единственный, кто говорит, что у него все прекрасно, это Виктюк. И вы не боитесь спугнуть счастье и удачу?
Нет! Наоборот! Ребенок не знает неудач и ненависти. Он все равно ждет энергию света.

Но ведь не может такого быть, чтобы вам не было никогда больно?
Больно всегда. Как может быть не больно? Если нет со-вести, если она отовсюду уходит. Смотри, в театр, которым руководила Татьяна Васильевна Доронина, приходят люди и ей, святому человеку, объявляют: мы пришли руководить этим театром. Поставили перед фактом.

Незадолго до этого я пришел к ней, принес пьесу про великую французскую артистку, и мы начали репетировать. И тут я понимаю, что вокруг энергия петли, она, как жесткая веревка, закручивает этот театр. И я ей говорю: «Танечка, я репетировать не могу». Она не поверила. Но мне нельзя было ей сказать: «Я жду краха». Я не мог. Ну вот и все. Они пришли. И она ушла домой. И до сих пор не вернулась в свой театр. Понимаешь? Она молчит.

Я пришел на какой-то шалман и прокричал правду об отсутствии элементарной совести. Доронина – потрясающая. Мы вместе с ней работали у Ефремова во МХАТе, и когда труппа разделилась надвое и он уволил большую группу артистов, она возглавила их и привела в это помещение. Тогда ко мне рано утром приехал Жора Бурков, святой человек. Поехали, говорит, к Татьяне Васильевне. Я и не спросил, зачем, я просто взял с собой пьесу. Она увидела меня с бумагой и только спросила: «Когда?» Я: «Завтра». «Что?» Я говорю: «Радзинский». А он был ее мужем давным-давно. Она сказала: «Да». И мы начали.

Вы ее тогда здорово поддержали.
Это не поддержка! Это другое. Это встать рядом и улыбаться. И я тогда придумал, что в середине спектакля будет пауза, где они с Жорой будут говорить, что у них на душе сегодня.

А с вами не может произойти такая ситуация, как с Дорониной?
Видишь ли, это Театр Виктюка. На нем так написано. Не «имени Виктюка», а просто: «Театр Виктюка». Кажется, все считают, что я купил это здание. «Где вы берете столько денег?» – спрашивают. А я: «Да вот беру». А так-то на самом деле здание принадлежит государству, конечно. А у меня договор с департаментом культуры.

А на какой срок?
Да навечно! А как еще-то?! Но может ли повториться со мной такая же история, как с Татьяной Дорониной, я не знаю. Не знаю. Чтобы ко мне пришли и сказали: тут будем мы управлять, а ты иди домой?! Нет. Я такой мизансцены не могу себе представить. И никто не может.

Ну а теоретически на своем месте кого вы видите? Когда-нибудь, через миллион лет?
Молчи! Конечно, вижу кое-кого. Я сам готовлю их. Это Дима Бозин и Игорь Неведров. Я им даю пьесы, они их ставят. Игорь уже поставил два спектакля. Дима – пока один. И сейчас они двигаются дальше. Они меня и мой театр понимают, я их понимаю. И они не предадут со-весть.

Я уверена. Я их видела.
Ну так!.. Помню, как Наташа Макарова, великая балерина, приехала в Москву на репетиции – мы с ней ставили «Двое на качелях». И вот она пришла посмотреть на курс ГИТИСа, где был Бозин – он показывал пародию на «Служанок». Вот представь. Сцена, и вдруг из-за кулисы появляется нога. Прямая. Стальная. Макарова меня хватает и говорит: «Посмотри, какая нога! Это гениальная нога!» Я ей: «Наташа, тихо, тихо». «Ты не понимаешь, – говорит она, – это нога Артиста. Он должен быть с тобой всю жизнь. Дай мне слово!» Я: «Даю тебе слово, но я его пока не знаю, пойдем за кулисы, посмотрим». Пошли, увидели Бозина, она что-то сказала, он что-то залепетал – ну ребенок! Ну в общем, слово-то я держу.

«Будет бунт: люди захотят свободы»

Какой период в истории нашей страны был самым циничным и, наоборот, самым романтичным, на ваш взгляд?
Никакой не был романтичным. А циничным было все время Советского Союза. Как и сейчас.

В Екатеринбурге эта история со сквером и церковью?.. Я бы в самом ее начале встретился с людьми. Это прежде всего. Это недопустимо, чтобы церковь сливалась с бизнесом. Но там, оказывается, весь этот земельный участок был бы, простите, заделан всевозможными посторонними, не относящимися к церкви и к вере в Бога вещами. Природа была бы уничтожена ради бассейна, отеля и не знаю чего еще. Они уже перестали понимать, насколько они сами далеки от Со-вести, от Бога.

Роман Григорьевич, вы живете в центре Москвы. Смотрите на Кремль из одного окна, на Думу – из другого. Не надоело соседство?
Не-а, не надоело. Под тем балконом, с которого я вижу Думу, помню, раньше проезжал Собчак. Я его приветствую, он выходит из машины, машет руками, мы хохочем, он едет дальше. А с того балкона, который на Кремль выходит, за стеной все равно никого не видно.

Да и то верно. А боитесь ли вы роботов, Роман Григорьевич?
Смертельно! Механика – это убийство человека. Но из ада механизмов мы, к сожалению, уже не сможем выбраться. Ну а искусственный разум парализует совесть.

Вообще-то философы и биологи считают совесть довольно рациональным механизмом мозга. Категория совести определяется условиями, в которых человек делает выбор вполне рационально, даже если так не кажется на первый взгляд. Иными словами, совестливый человек – это рациональный человек, а искусственный разум – это тоже рацио.
Вот возьми изолированный остров и там проводи эти опыты с искусственным разумом. И увидишь, что будет. Будет бунт людей. Они захотят свободы.

Вы думаете, что мы живем на закате цивилизации?
Конечно! Нормальной дороги для нас уже нет. Но ничего, мы еще поживем. Нужно только, просыпаясь утром, подойти к окну, посмотреть на солнце и сказать: «Боже, я с тобой».

Анна Балуева

sobesednik.ru

05-07-2019
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать